Задания контрольной работы 15 страница


Дата добавления: 2014-11-24 | Просмотров: 468


<== предыдущая страница | Следующая страница ==>

Кроме того, было несколько и не-музыкальных актеров, усиливающих этот антагонизм внутри джаза. Во время 2-й мировой войны негров в Гарлеме и других местах приходилось убеждать (с малым толком) в необходимости войны против желтокожих "джэпов" (японцев). Некоторые негритянские лидеры не без основания заявляли, что эта война - война белых и что плоды победы над врагом все равно не достанутся неграм. Одновременно с этим в Гарлеме неожиданно возник культ магометанской религии, который стал пользоваться большим влиянием. Сторонники этой веры из числа негров (в частности, музыканты) принимали мусульманские имена, носили соответствующую одежду, а некоторые даже изучали арабский язык. Многие искренне и всерьез думали, что они вышли прямо из Африки. Другие путешествовали по Югу в тюрбанах и халатах и всем своим видом старались доказать отсутствие сегрегации (что их, правда, не спасало от расовой дискриминации). Несколько музыкантов бопа также примкнуло к этому течению (Арт Блэйки, Кенни Кларк, Бад Пауэлл и др.) и журнал "Лайф" совершил наихудшую ошибку, поместив неуместную карикатуру на Диззи Гиллеспи, поклоняющегося Мекке.

Переход от "горячего" джаза к "холодному", ставшему эпитетом наивысшего одобрения среди музыкантов, делался все заметнее. "Будь холодным, парень!" - так выглядело наиболее распространенное приветствие среди джазменов в те годы, и каждый музыкант стремился погрузиться в свое собственное "полу замороженное" состояние. Причиной такого ненормального поведения негров-музыкантов было нежелание играть стереотипную роль развлекателя белой публики, этакого "дядюшку Тома". Наоборот, самый революционный джаз негры теперь играли с крайне скучающим, безразличным видом, совершенно игнорируя аудиторию слушателей. И в этом также была своя причина, более связанная с музыкой. Ведь музыка бопа с ее нарочитой рассеянностью и внешней отрешенностью была основана, в частности, на желании музыканта быть оцененным с точки зрения достоинств лишь самой его музыки и ничего другого. Однако, в этом отношении музыканты бопа заходили слишком далеко, иногда играя спиной к публике или же вообще уходя со сцены сразу же после исполнения своего соло.

Также неприветливо они относились к каждому новому музыканту, желающему попробовать свои силы в стиле боп. "Модуляции, которые мы исполняли, были невероятными", рассказывал Диззи Гиллеспи, "особенно когда какой-нибудь новый парень приходил со своим инструментом и пытался поиграть с нами". (То же самое проделывал раньше и Джелли Ролл Мортон.) Однако, это приводило, в частности, к созданию неплохих новых гармоний и мелодий такими талантливыми музыкантами, как Телониус Монк, чьи очаровательно непонятные, удивительно новаторские модуляции сами музыканты скорее с благоговением, чем со страхом, называли не иначе как "зомби"-музыкой (по аналогии с "фильмами ужасов"). Так, например, в 1955 г. во время концерта, посвященного памяти только что скончавшегося Чарли Паркера, где должны били выступить совместно 20 музыкантов, Монк для общего финала выбрал такую тему, которую знал когда-то лишь один Гиллеспи, да и тот ее уже забыл. Это был поздний, но типичный выпад представителя Минтоновской школы джаза, заставившей в свое время трубача Генри "Рэд" Аллена переключиться на блюз. Изменения, происходившие в области музыкальной вежливости, характеризует также еще одна небольшая деталь. Обычно музыкант кивает головой, как только он приближается к концу своиго соло, чтобы ориентировать следующего солиста на выход. "У Минтона" же музыкант начинал играть новый квадрат, а затем внезапно останавливался, предоставляя своему последователю выпутываться самостоятельно. Для представителей старой школы такое отношение было явным саботажем. Однако, через некоторое время даже большие оркестры (например, оркестра Вуди Германа с ударником Дэйвом Тафом) начали копировать другую "боповскую" деталь - так называемую "рваную коду".

Как бы там ни было, но музыканты "У Минтона" тоже были людьми, и революция этой школы имела свои пределы. "Когда знаменитый Бенни Гудмен зашел туда поиграть с нами, мы даже немного изменили свой стиль, чтобы приспособиться к нему", вспоминает ударник Кении Кларк, "поэтому Бэнни остался очень доволен, т. к. в сущности, он играл все то, что он сам хотел. Мы иногда делали такое и для других солистов".

Из всех явлений, связанных с возникновением бопа, наименее привлекательной, пожалуй, является фигура "хипстера", несмотря на то, что он зачастую мог быть весьма интеллигентным человеком. Сами музыканты бопа были еще довольно терпимы, но как меньшинство в меньшинстве, которое по-своему боролось за признание, они выработали свой собственный определенный кодекс поведения. "Хипстер" же, сам не играющий ни на каком инструменте, ускорил развитие этого своеобразного кодекса, расширил его и стал известен больше своей модели. Добровольный приверженец новой музыки, принадлежащий к крайней группе последователей джаза, "хипстер" гордился своей особой музыкальной честностью. "Хипстеры" не шли ни на какие компромиссы и порой это превращалось в нетерпимость. Армстронг, например, после своего успеха перед белой публикой был предан ими анафеме. Сам Армстронг был озадачен и огорчен таким холодным отношением "хипстеров", которые отказывались видеть, что он уже добился большой победы над своим собственным окружением. "Хипстер" был очень изысканным и утонченным существом - в том смысле, что его чувства были как бы анестезированы. Его лицо представляло собой маску, которую могли поколебать лишь очень немногие вещи. Поза, в которой он слушал записи Майлса Дэйвиса, должна была выражать безысходное отчаяние. Он на все смотрел как будто с высоты птичьего полета. И в то же время он мог оказаться на вершинах бесстыдства и обмана. "Давай не будем торговаться насчет платы за вход, приятель", лениво говорил такой тип Бобу Райзнеру, который организовывал джазовый концерт в клубе "Open Door". "Джаз - это форма искусства, парень, так что не будь настолько тупым и дай мне пройти бесплатно". И так как он действительно любил музыку, Райзнер был вынужден пропустить его. Можно сказать, что "хипстер" 40-50-х г. г. - это был "джиттербаг" 30-х г. г., одетый в костюм от братьев Брукс и со строкой по последней моде. Возможно, и наркотики сыграли немалую роль в создании такого образа любителя джаза, ибо все неистовые переживания перешли в скрытую форму. В некотором смысле "хипстер" находился на границе отчаяния и, отрицая все на свете, оказался в тупике перед реальной действительностью. Роман Джека Керуака "В дороге" содержит ряд проницательных суждений об этом необычном аспекте джаза.

В 1948 г. контрабасист Оскар Петтифорд руководил группой "вигов" (так называемых "неистовых ребят") в клубе "Клик" на Бродвее. В его оркестр входили Фэтс Наварро, Майлс Дэйвис, Бад Пауэлл, Декстер Гордон и Лаки Томпсон. "В то время, как мы старались затмить друг друга и играли получасовые соло, чтобы доказать это", вспоминает Лаки, "Петтифорд сзади со своим великим басом неизменно поддерживал нас". Оркестр играл 45-минутные пьесы и пока один или два музыканта солировали, остальные просто уходили со сцены. "Никто никогда не задумывался о слушающей нас публике", говорил Петтифорд с грустью.

Следует заметить, что боп начал созревать задолго до того, как наступил конец эры свинга. В 1940 г., когда Андре Костеланец открыл для себя свинговую музыку, заявив: "Этим ужасным свингом могут наслаждаться только те, кто его исполняет", небольшая группа музыкантов-революционеров бопа собиралась после работы "У Минтона" и часами экспериментировала с такими "ужасными" звуками, от которых у Костеланеца вообще застыла бы кровь в жилах. Однако, в то время эти пионеры были еще сокрыты внутри больших негритянских танцевальных бэндов. Популярность больших белых свинговых бэндов тогда была по-прежнему очень высокой - Гудмен, Шоу, Миллер, Барнет, Дорси, Крупа, Герман и дюжина других делали большие деньги. Но, в дальнейшем из этого свингового окружения стал выделяться новый тип белого биг бэнда - это были ансамбли Бойда Рэйберна, Эрла Спенсера и особенно Стэна Кентона. Именно эти оркестры явились пионерами стиля, который затем стал известен как "прогрессив" - стиля, в котором особое сначение приобрели аранжировки, отражающие сильное влияние современных классических композиторов. В известном смысле они перевернули формулу Пола Уайтмена о приспособлении джаза к академической музыке и послужили большой движущей силой в распространении джаза. Неизбежно, но несколько позже, идеи бопа начали просачиваться в эту музыку. Однако, из всех этих групп выжил только один оркестр Кентона как свидетельство предприимчивости и гибкости его руководителя.

Одним из первых известных белых биг бэндов, который довольно рано и с успехом воспринял элементы бопа, был оркестр Вуди Германа. С небольшой группой музыкантов ударник этого оркестра Дэйв Таф (один из немногих, кто пережил все перемены в джазе) заглянул как-то на 52-Street в 1944 г., где услышал, вероятно, первый сформировавшийся "боп-бэнд" - квинтет Гиллеспи-Петтифорда. О своем первом знакомстве с бопом он рассказывает следующее: "Как только мы вошли внутрь, ребята на сцене взялись за инструменты и начали исполнять какую-то какофонию. Все было очень странно - один исполнитель внезапно остановился, оборвав импровизацию, а другой вступил в совершенно неожиданном для нас месте. Невозможно было понять, когда у них начиналось и кончалось соло. Вдруг музыка оборвалась, и музыканты ушли со сцены. Мы были ошеломлены".

И, тем не менее, спустя год оркестр Германа записал очень удачные, окрашенные бопом джазовые темы "Caldonia", "Apple Honey" и др. В этих исполнениях самым отличным образом сочетались свинг, прогрессив и боп. Для молодежи, служившей в те годы в армии и флоте, появление этих пластинок было первым намеком на изменения, происходящие в джазе, ибо запись оркестра Германа была сделана фирмой "V-Disc", продукция которой предназначалась специально для воинских частей. (V – Victory – победа). Что же касается цветных оркестров, то два биг бэнда - Эрла Хайнса и Билли Экстайна - взяли на свое вооружение боп значительно раньше, чем другие бэнды, поскольку два великих пионера бопа. Диззи Гиллеспи и Чарли Паркер, долгое время были членами этих оркестров. Вначале у Хайнса в качестве вокалистов-инструменталистов работали Сара Воэн (фортепиано) и Билли Экстайн (тромбон) - последний сделал очень многое для популяризации нового стиля, организовав затем свой собственный бэнд, включавший таких первоклассных музыкантов, как Фэтс Наварро, Лео Паркер, Лаки Томпсон и Джей Джей Джонсон (каждый из них стал впоследствии знаменитым индивидуально). Нельзя сказать, чтобы эти оркестры играли настоящий боп - экспериментальная природа бона требовала наличия малой группы, где было проще играть соло, слушать и оценивать новые веяния в джазе, но, тем не менее, они подходили к бону все ближе и ближе. Здесь опять экономические факторы привели к еще более внезапному, чем можно было ожидать, становлению бопа. Оркестры Хайнса и Экстайна достигли наивысшего успеха во время запрещения производства записей в 1942-44 г. г. и лишь оркестру Экстайна удалось запасать несколько пластинок. Тираж их был очень незначителен, а качество записи - весьма низким. Поэтому только горстка людей в больших городах, которым посчастливилось лично услышать игру оркестров Хайнса и Экстайна, имела возможность усвоить новое звучание и познакомиться с новым направлением в джазе. Любители же джаза по всей стране, которые целиком и полностью зависели от грампластинок, не могли слышать никакого бопа вплоть до тех пор, пока он не заполнил их уши в 1945 г. Широкая публика была страшно поражена, услышав его.

И ее недовольство бопом было вполне оправданным. Технические требования к исполнению бопа были очень высокими, а мастеров этого нового стиля было крайне мало. Большинство того, что считалось тогда бопом, ничего не стоило как музыка и не имело даже ничего общего с бопом, поэтому благожелательному слушателю приелось пережить трудные времена, отсеивая пшеницу от соломы. Но два гиганта бопа выстояли. Это были трубач Диззи Гиллеспи и саксофонист Чарли Паркер. В общем случае стиль Гиллеспи можно проследить вплоть до Луиса Армстронга через влияние Роя Элдриджа (который в свою очередь также слушал Рекса Стюарта, поклонника Луиса), и эта эволюция подтверждается существующими записями. Однако, промежуточное влияние Элдриджа на Гиллеспи было так велико, что уже в 1955 г. молодые музыканты, выросшие только под влиянием Гиллеспи, наткнулись на Элдриджа как на недостающее звено. Гиллеспи всегда преклонялся перед Роем Элдриджом, чье место он занял в 1937 г. в бэнде Тедди Хилла, который играл в "Savoy Ballroom" в Гарлеме. В то время Гиллеспи во многом старался подражать Элдриджу, но постепенно он выработал свой собственный стиль, отличавшийся от старого гармонией, мелодией и ритмом. В начале 40-х г. г., когда завоевавший впоследствии огромную популярность трубач "кула" Майлс Дэйвис обратился к нему за советом, Диззи сказал: "Учись играть на фортепиано, приятель, и тогда ты сможешь выделывать свои собственные сумасшедшие соло". Это явилось поворотным пунктом в игре Майлса Дэйвиса. Несколько позже тромбонист Бэнни Грин получил такой же урок: "Диззи приводил меня к себе домой и показывал на фортепиано чередование аккордов и разные прочие вещи, которые он использовал в своей игре. Для меня это было все равно, что ходить в школу”.

В своем чувстве и понимании гармонии Диззи на много опередил свое время и когда он играл, многие из его современников думали, что он берет неверные ноты. "Я не потерплю, чтобы в моем оркестре ты играл эту китайскую музыку", кричал на него Кэб Кэллоуэй. Поэтому Диззи вынужден был разыгрывать из себя шута, чтобы иметь возможность играть зти "сумасшедшие аккорды" - выражение, которое еще 20 лет назад употреблял Джелли Ролл Мортон. (Гиллеспи всегда отличался чувством юмора и однажды, когда один из его недругов поинтересовался, носит ли он свою козлиную бородку для пущего эффекта, он ответил: "Нет, приятель, это - фетиш!"). В то же время Гиллеспи соединил свои невероятные гармонии со сложными мелодиями, которые исполнялись с ослепительной технической легкостью. К этой передовой гармонии и сложным мелодическим линиям он добавлял свое чувство ритма, показывающее явное влияние афро-кубинской ритмики - предмета его раннего увлечения. Пианист Джо Локо, кубинец по происхождение, как-то говорил мне: "Диззи очень хорошо исполнял эти ритмы, и он сделал их доступными для всех". Именно Гиллеспи впервые пригласил в свой биг бэнд в 1947 г. лучшего кубинского ударника Чано Позо. Это было направление, по которому отказалась идти более поздняя, "холодная" школа джаза. Гиллеспи играл "горячо", а не "холодно", хотя для того, чтобы понять это, даже "хипстерам" потребовалось известное время.

Гигантом среди гигантов был саксофонист Чарли Паркер, известный вначале как "Yardbird" (прозвище пошло из шуточной песенки), а затем просто как "Bird" ("Птица"), родившийся в Канзас Сити в 1920 г. (ходят слухи о более ранней дате). Паркер рассказывал, что в возрасте 10 лет он заучил наизусть на старом саксофоне первые 8 тактов песни "Swanee" и пришел на "джем-сэшн", где пытался играть эту мелодию под любую другую тему. Однако, общий смех музыкантов заставил его убежать из дому в Элдон (шт. Миссури), летний курорт близ озера Озаркс, где он практиковался на своем инструменте в одиночку с 1932 по 1933 г. г. в промежутках между случайной работой мальчика на побегушках. Тогда ему было только 13 лет. Когда он вернулся в Канзас Сити и закончил там школу в 1936 г., люди говорили, что никто не может сравниться с ним в игре на альт-саксофоне.

К тому времени, когда ему исполнилось 30 лет, джазовый мир звучал для Паркера как музыкальный зал с зеркалами, ибо почти каждый музыкант, стремившийся казаться современным, копировал что-либо из его стиля независимо от того, на каком инструменте он сам играл. "Работа этого гениального импровизатора явилась наиболее совершенным выражением современного джаза", писал известный французский музыкальный критик Андре Одер. Подобно Луису Армстронгу в 1930 г., Паркер доминировал во всей сфере джаза в 1950 г. Фактически диапазон и богатство его изобретательного стиля были столь велики, что впоследствии два более-менее противоположных стиля развились целиком только на основе его музыкального наследия. Это объясняется тем, что ни один музыкант не был в состоянии вобрать всего Паркера, хотя некоторые считались большими знатоками отдельных аспектов его стиля. Так же, как и Гиллеспи, Паркер обладал удивительным чувством и пониманием гармонии и блестящей техникой. Чувство ритма у Паркера было более широко и утонченно - оно охватывало не только афро-кубинские ритмы, но, тем не менее, оставалось четко в пределах джазовых традиций. Разнообразные мелодические фразы, импровизируемые Паркером, так же, как и самые передовые гармонии, на которых они были основаны, стали чуть ли не шаблоном в последующем джазе 50-х г. г., проникнув даже в аранжировки коммерческих танцевальных оркестров. Послушайте, например, сопровождение в последнем квадрате темы "Mood Indigo" в исполнении Ф. Синатры, запись 1955 г.). "Горячий" стиль Паркера с его мучительной, опаляющей, разрушающей красотой, напоминающей пение "шаутинг"-конгрегаций на Юге, хорошо сочетался с порывистой и мощной игрой Гиллеспи. "Холодный" стиль Паркера с его чарующей лирикой, мягкой неопределенностью и как бы примирительными нюансами помог созданию новой, "холодной" школы джаза. Но никто не мог сравниться с ним в ощущении ритма. Хэмптон Хоуз, одаренный пианист с Западного побережья, рассказывает о том, что значил для него ритм Паркера: "Именно его ритмическая концепция повлияла на меня больше всего. Она заставила меня понять, как важен метр и размер в джазе, если вы хотите свинговать. Это было основным. Я начал экспериментировать, допуская значительные вольности в ритмическом размере или выпуская пару битов, чтобы выделить общий темп и не играть все на одном уровне". Джазмены до сих пор еще изучают и усваивают ритмические элементы стиля Паркера.

Итак, что же произошло за период, начиная с 1940 года? В отношении гармонии джаз продолжал развиваться в том же направлении, что и классическая музыка (добавив следующую ноту в серии обертонов), но более неустанно и стремительно. Однако, он все еще отставал. Боп явился как бы решающей стадией в гармонической эволюции джаза, которую можно грубо сравнить с периодом, последовавшем в классике за Вагнером и Дебюсси. Девятые ступени и увеличенные четвертые (пониженные квинты) стали основным клише бопа, хотя они по-прежнему звучали "неверно" для среднего музыканта диксиленда, чей слух не мог приспособиться к этому новшеству. "Мы действительно учились заново", рассказывал мне трубач Майлс Дэйвис. "Если дверь скрипела, мы брали точно такую же ноту. Каждый раз, когда я слышал аккорд соль-мажор, например, мои пальцы автоматически занимали на трубе позицию до-диез (пониженная квинта), независимо от того, играл я или нет". Для легендарного "молодого человека с трубой", Бикса Байдербека, чье глубокое увлечение Дебюсси отражалось в его импровизациях, боп наверняка звучал бы прекрасно. Для Эдди Кондона, истового сторонника "джазового века", новый стиль был непостижимым. "Мы не понижаем наши квинты", замечал он, "мы их проглатываем".

В отношении мелодии линии бопа казались умышленно запутанными. На первый взгляд это было слабым местом бопа. Если вы не являлись знатоком, там не было ничего, что вы смогли бы насвистеть как мелодию, но даже если вы и были специалистом, вы все равно смогли бы выбрать для этой цели из бона очень мало. Тем не менее, довольно много номеров бопа основывалось на аккордовых последовательностях стандартных джазовых тем - таких, как "I Got Rhythm", "Indiana", 12-тактовом блюзе и, конечно, "How High The Moon". Например, рояль, гитара и бас играли тот же самый аккомпанемент к "Индиане", как и обычно, и солист импровизировал, как обычно, но никто не играл саму мелодию. Это не было чем-то абсолютно новым для джаза, но боп узаконил преобладание вариации над мелодией, чего не было никогда до этого. Вместо мелодии боп ввел свое собственное новшество, а именно - записанный или заученный унисонный квадрат темы в блюзовом стиле, исполняемый в начале и в конце каждой музыкальной пьесы. В общем, это было довольно сложно, но иногда запоминалось. Если вы могли одновременно просвистеть оригинальный мотив (основную мелодию), то это соответствовало тому, что именно эта мелодия исполняется в данный момент в боповом стиле. В промежутке между унисонным исполнением мелодии в начале и конце каждого номера музыканты солировали по очереди.

Чарли Паркер, который подобно Гиллеспи и другим ранним боперам обладал высоким, но неподдающимся оценке "показателем интеллекта", всегда точно знал, что он делает. Он считал, что впервые он начал играть боп вполне сознательно в декабре 1940 г. в маленьком доме на 7-й авеню между 139-й и 140-й стрит: "Я устал от стереотипных приемов игры (модуляций), которые тогда повсюду использовались, и часто думал, что музыка должна быть какой-то иной. Иногда я уже "слышал" ее внутри себя, но я еще не мог ухватить и сыграть это. В тот вечер вместе с гитаристом Бадди Флитом мы исполняли тему "Cherokee", и я внезапно обнаружил, что использую более высокие интервалы аккордов в качестве мелодической линии, и поддерживая их соответствующими гармоническими изменениями, я могу сыграть все то, что давно уже звучало во мне. После этого я ожил". Это точное и довольно техническое описание случившегося.

Поскольку боп исполнялся малыми группами, где допускалось всякое экспериментирование, то "риффы" или повторные фразы свинговых оркестров стали постепенно отмирать в джазе, уступая место более продолжительной сольной линии. Теперь солист бопа вступал и останавливался в самых неожиданных местах, переставляя свои дыхательные паузы и акценты, а иногда он создавал такую длинную и ломаную мелодическую линию, которая шла вразрез с обычными интервалами. Здесь уже больше не было восходящих и нисходящих аккордов, столь характерных для всей эры свинга.

В области ритма бон также произвел несколько радикальных изменений. При первом прослушивании бопа даже доброжелательно настроенный слушатель приходил в уныние. "Если бы ударник перестал все время колотить по этой тарелке", замечал какой-нибудь сторонник традиционного джаза, "я был бы в состоянии услышать большой барабан". В действительности там нельзя было услышать большой барабан - по крайней мере, ничего похожего на тяжелый однообразный ритм времен Джина Крупы. Вместо этого над всем ритмом доминировало шипение большой тарелки (а в ранние дни бопа тарелки даже заглушали солиста), иногда меняя свои ритмический рисунок, чтобы подладиться к изобретательным вариациям солистов. Большой барабан предназначался лишь для отдельных ударов (взрывов) или специальных акцентов и только один струнный контрабас играл постоянный неакцентируемый ритм 4/4. Бит при этом сохранялся, но он был легким, плавным и более утонченным.

Многие слушатели были поставлены в трудное положение, т. к. любое сходство ритма бопа с тяжелым маршевым ритмом старого диксиленда было чисто случайным явлением. Однако, для солиста бопа эти изменения доказали большую поддержку, они дали ему новую свободу и новое чувство ответственности. Очень точно подмечает это пианист Ленни Тристано,

который был важной фигурой в промежуточный период перехода от "hot” к "cool". Он так говорит об этом: "Свинг был горячим, тяжелым и громким. Бибоп - холодным, легким и мягким. Первый звучал подобно проносящемуся мимо вас изношенному локомотиву, последний же имеет гораздо более искусный и тонкий бит, который ощущаешь скорее мысленно, интуитивно, чем физически. На этом спокойном и негромком ритмическом фоне можно производить много интересных и сложных акцептов с удивительным эффектом. Ритмическая группа вместо того, чтобы наполнять каждый аккорд по 4 удара за такт, когда 3 или 4 солиста могут играть один и тот же аккорд, в бибопе использует систему аккордной пунктуации. Посредством этого солист может слышать аккорд, не позволяя ему застрять в своем горле. Он может думать в то время, когда он играет" (из журнала "Метроном", июнь 1947 г.).

Гений Чарли Паркера, подобно гению Армстронга, до него, сделал очень многое, чтобы открыть новый простор для импровизации в джазовой музыке. И Паркер эффективно и наглядно пользовался им. Трубач Майлс Дэйвис. как указывается в журнале "Даун бит" (ноябрь 1955 г.), вспоминает один прием Паркера: "Когда я играл с Паркером, с нами были также Дюк Джорден. Томми Поттер и Макс Роуч. Договорившись исполнить блюз, Паркер мог начать свое соло с 11-го такта, а поскольку секция ритма оставалась там, где она и была, в то время как Паркер играл там, где он начал, то это звучало так, как если бы ритм шел на 1-3 вместо 2-4. Каждый раз после этого Макс кричал на Дюка, чтобы тот не слушал Паркера и оставался в своем ритме. Но, в конечном счете, выходило так, как планировал Паркер, и дальше мы уже играли все вместе". Дэйвис называет этот прием "вращением ритмической группы" и добавляет, что вначале это настолько сбивало его с толку, что "я каждый раз пытался улизнуть оттуда". Соответственно и гармонии бопа становились столь сложными, что три инструмента ритм-группы, которые могли поддерживать своими аккордами мелодию (т. е. гитара, фортепиано и бас), никак не могли сойтись на одинаковом "сумасшедшем" переходе или одновременно заменить аккорд в течение импровизации. Слишком много направлений можно было избрать в этой "отдаленной" гармонии, слишком легко они пересекались, особенно когда включался солист. Поэтому вскоре стало обычным уделять почти все вниманию солиста, а когда не было соло, музыканты играли меньше, ограничиваясь подчеркиванием отдельных аккордов подобно большому барабану. Лишь только контрабас здесь держал постоянный бит, что привело к переходу от последовательных (диатонических) нот к интервалам кварты или квинты, которые не подчеркивали какую-либо определенную последовательность аккордов. Диссонанс (и ощущение тональности) таким образом, был сведен до минимума и солист был предоставлен практически самому себе.

Еще более специфичным явилось то, что два музыканта обычной ритм-группы (пианист и ударник) выработали свой собственный новый стиль. Отчасти это был процесс приспособления к новым концепциям нескольких великих солистов, и прецедент этому мы находим еще в оркестре Каунта Бэйси. Позже, в конце 30-х г. г. Джимми Блэнтон с Дюком Эллингтоном и Чарли Крисчиен с Бэнни Гудменом превратили соответственно контрабас и гитару в сольные инструменты новой силы и гибкости. Эти два необычайно одаренных и преждевременно умерших музыканта не были боперами в полном смысле слова, но оба они осветили новые пути, которые оказались столь существенными для развития бопа.

Новый ударный стиль был впервые отображен в случайной записи, сделанной молодым энтузиастом джаза по имени Джерри Ньюмен в гарлемском клубе "У Минтона" в мае 1941 г. Гитарист Чарли Крисчиен, трубач Джо Гай, пианист Телониус Монк и бассист Ник Фентон играли еще очень ранний боп, в то время как ударник группы Кенни Кларк играл уже в стиле абсолютно зрелого бопа. Он использовал свой большой барабан, но лишь для того, чтобы сделать неожиданный удар ("бомбу"), т. е. он как бы подстегивал этим солиста и выталкивал его вперед на соло с помощью редкого, но безошибочного по времени "взрыва" ритма. Солист выписывал предложения, а Кларк подразделял их на абзацы, при этом давая солисту подъем и ощущение, что тот надежно поддерживается ритмическим сопровождением вплоть до малейшего мелодического куска своей импровизации.

Рассказ самого Кении Кларка о том, как он прицел к такой манере исполнения, достаточно прост, чтобы походить на правду. Он работал с биг бэндом Тедди Хилла в "Savoy Ballroom" в 1937 г., играя для понимающей аудитории танцоров, полных безграничного энтузиазма: "Обычно мы играли так много танцевальных номеров в быстром темпе, как например, "Harlem Twister", что моя правая нога начинала просто неметь и поэтому я перестал давать постоянный ритм правой ногой, ограничиваясь лишь отдельными ударами". В то время от ударника требовалось отбивать 4 бита за такт правой ногой на большом барабане, что было почти невозможно в очень быстрых номерах. Поэтому Кларк, поощряемый и поддерживаемый трубачом Диззи Гиллеспи, который тогда только что присоединился к бэнду Хилла, сконцентрировал свое внимание на отдельных ударах по большому барабану в психологически подходящие моменты. Он "играл", например, партию трубы, всячески помогая солисту. "Диззи выписывал мне обычную партию трубы и оставлял на мое усмотрение. Я использовал оттуда те места, которые мне казались наиболее эффектными для ударных. Т. е. я играл некие ритмические фразы, которые были наложены на регулярный бит ударных", говорит Кларк. Фактически он связал свои удары по большому барабану с игрой на тарелках и ударами по краю малого барабана. Этот способ игры заслужил ему прозвище "Клук-моп", что звучало очень похоже на то, что он делал на своих барабанах.


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 |

При использовании материала ссылка на сайт Конспекта.Нет обязательна! (0.049 сек.)